С начала августа 2026 года украинские беспилотники ударили почти по трети крупных нефтеперерабатывающих заводов России – по 10 из 34 предприятий, преимущественно связанных с крупнейшими производителями нефти в стране, сообщает Bloomberg. Это часть куда более масштабной кампании: с начала 2026 года дроны поражали российские НПЗ как минимум 194 раза – в 11 раз чаще, чем годом ранее. Только за июль в России останавливались восемь нефтезаводов, включая крупнейший в стране Омский НПЗ, а также Рязанский завод и «Нижегороднефтеоргсинтез», и общий объём переработки нефти упал до самого низкого уровня с 2002 года. Заводы после ударов, как правило, всё же возвращаются в строй – но ненадолго: некоторые предприятия, например уфимский комплекс «Башнефти» и ярославский «Славнефть-ЯНОС», за год пережили уже по пять-семь атак каждое, и каждая новая бьёт по и без того сокращённым мощностям.

В ответ российское правительство запретило экспорт топлива, в 25 раз увеличило импорт бензина из Беларуси и начало закупать его в Индии и Марокко. И вот здесь топливный кризис неожиданно замыкается на историю, о которой пойдёт речь ниже: одним из источников импортного бензина стала индийская Nayara Energy тот самый актив, почти половиной которого владеет «Роснефть».

«Роснефть» продаёт Индии нефть с дисконтом – и теряет на этом больше, чем зарабатывает. Формально компания остаётся крупнейшим иностранным совладельцем одного из главных нефтеперерабатывающих активов Индии. Фактически же прибыль от этой сделки годами не может вернуться в Россию, а реальными бенефициарами схемы оказываются структуры, связанные с ближайшим окружением Путина, но не государственный бюджет. А теперь, на фоне топливного кризиса, эта же схема начинает работать ещё и в обратную сторону.

Сделка ценой 12,9 миллиарда

В 2017 году консорциум во главе с «Роснефтью» выкупил индийский актив Essar Oil – один из крупнейших НПЗ страны, расположенный в Вадинаре (штат Гуджарат), мощностью около 20 млн тонн переработки в год, сеть из более чем 6 тысяч заправок и собственный порт. Сумма сделки – 12,9 млрд долларов, одна из крупнейших зарубежных инвестиций российской госкомпании за всю её историю. Актив переименовали в Nayara Energy.

«Роснефть» владеет своей долей в Nayara Energy через сингапурскую структуру Rosneft Singapore Pte Ltd, и эта доля, по данным самой компании и подтверждениям международных источников, составляет 49,13%. Не 50% и не больше – и это не случайность. Глава банка ВТБ Андрей Костин в своё время объяснял Reuters, что именно такой размер доли позволил избежать контрольного пакета, который автоматически распространил бы на Nayara те же торговые санкции, что действуют против самой «Роснефти».

Кому принадлежит вторая половина

Остальные 49,13% компании контролирует кипрская холдинговая структура Kesani Enterprises Company Ltd – совместное предприятие трейдера Trafigura и инвестиционной группы United Capital Partners (UCP).

UCP возглавляет Илья Щербович – российский бизнесмен, за последнее десятилетие превратившийся из относительно малозаметного банкира во владельца многомиллиардных активов в нефтегазовом секторе. Западные источники прямо указывают на его связи с Кремлём: Щербович находится под санкциями Украины, а аналитики, следившие за сделкой по Essar Oil ещё в 2016 – 2017 годах, обращали внимание, что масштаб и скорость, с которой UCP наращивала влияние в нефтяном секторе, намекают на мощную поддержку «сверху». В профессиональных кругах, наблюдавших за сделкой, имя, которое чаще всего называют в качестве вероятного покровителя Щербовича, главы «Роснефти» Игоря Сечина, одного из самых влиятельных и приближённых к Владимиру Путину людей в России.

То есть структура собственности Nayara Energy – это актив, в котором оба крупных совладельца – государственная «Роснефть» под прямым руководством Сечина и частная структура Щербовича – имеют происхождение и связи, замыкающиеся на один и тот же круг внутри Кремля.

Схема, которая не работает на Россию

Логика проекта на бумаге выглядела просто: Россия поставляет сырую нефть, актив её перерабатывает, прибыль возвращается в Россию. На практике всё сложнее. С 2022 года западные санкции против «Роснефти» фактически блокируют репатриацию прибыли из Индии – компания получает выручку от переработки собственной нефти, но не может свободно вывести эти деньги домой. Это прямо признаёт сама «Роснефть»: именно затруднённая репатриация прибыли называется одной из ключевых причин, по которой компания в 2024 году приняла решение выйти из проекта, а весной 2026 года начала предварительные переговоры о продаже своей доли индийской Reliance Industries.

Получается следующая картина. Индийские НПЗ покупают российскую нефть с дисконтом, именно поэтому доля российского сырья в перерабатывающей корзине индийских заводов достигла 40–50%. За счёт этого дисконта и огромного масштаба переработки индийские производители получают минимальную в мире себестоимость готового топлива и продают его на экспорт с хорошей маржой. Но эта маржа – маржа переработки – почти не достаётся России. Деньги за сырую нефть Москва получает с дисконтом, а прибыль от переработки, которая по идее должна была частично возвращаться через долю «Роснефти» в Nayara, годами блокирована санкционными ограничениями.

Бензин возвращается но не туда, куда рассчитывали

Пока прибыль от переработки индийской нефти застряла в санкционном контуре, на фоне топливного кризиса в России возникла зеркальная история. 5 августа Россия получила первую партию индийского бензина объёмом 42 тысячи тонн – продукции той самой Nayara Energy, в которой 49,13% принадлежит «Роснефти». Дальше начинается неожиданный сюжет: топливо должно было продаваться со специально созданного биржевого базиса в Мурманской области, но, по данным отраслевого портала ИнфоТЭК, спустя недели после запуска торги с этого базиса так и не начались – «стаканы стоят пустыми». Причина – цена. Нефтяные компании предлагали покупать импортный бензин по 150, 130, а затем и 110 тысяч рублей за тонну, тогда как биржевая цена на внутреннем рынке 13 августа составляла 77,62 тысячи рублей за тонну.

По расчётам ИнфоТЭК, итоговая цена бензина, ввезённого в Россию из-за рубежа, с учётом фрахта, страховки военных рисков, акциза и НДС достигает порядка 146,6 тысячи рублей за тонну – почти вдвое дороже внутренней цены. Сам по себе импорт по такой цене убыточен для компании-продавца. Разницу должен покрывать не рынок, а бюджет: государство компенсирует нефтяникам разрыв между внутренней ценой и стоимостью импортной альтернативы через механизм топливного демпфера – по оценке самого издания, при таких вводных отчисления могут достигать порядка 88,6 тысячи рублей с каждой тонны.

Формально ни один из открытых источников не называет, кто именно из «нескольких крупных нефтяных компаний» – как их обтекаемо описывает ИнфоТЭК – импортирует конкретно эту партию индийского бензина и получит по ней демпферную компенсацию. Но сам факт показателен: актив, из которого прибыль от переработки российской нефти не может вернуться в Россию напрямую из-за санкций, теперь поставляет в Россию готовое топливо и эта поставка оплачивается не рыночной ценой, а компенсацией из российского бюджета.

Кому в итоге выгоден кризис

Получается двойной контур. С одной стороны – сырьё: Россия отдаёт нефть с дисконтом, а прибыль от её переработки застревает в Индии из-за санкций против «Роснефти». С другой – топливо: разрушенные атаками беспилотников российские НПЗ не справляются со спросом, страна вынуждена ввозить бензин обратно, в том числе с того же актива, и оплачивает эту операцию не только по завышенной импортной цене, но и напрямую из бюджета через демпфер. В обоих случаях единственный участник цепочки, чья доля гарантированно не подпадает под западные санкции против «Роснефти», – это кипрская Kesani Enterprises Ильи Щербовича, чьи связи с окружением Сечина обсуждаются профильными аналитиками уже второе десятилетие.

Это подводит к вопросу, который в такой ситуации трудно не задать: если ущерб от атак на НПЗ в основном ложится на бюджет и рядовых потребителей – через дефицит, очереди на заправках и рост цен, – а часть возникающих в результате кризиса товарных потоков и бюджетных компенсаций теоретически может доходить до структур, связанных с ближайшим окружением Путина, насколько этим конкретным игрокам объективно интересно, чтобы кризис поскорее закончился? Прямых доказательств того, что кто-то из них заинтересован в продолжении атак, нет и быть не может – это вопрос о структуре стимулов, а не обвинение. Но сама эта структура стимулов устроена так, что часть выгоды от кризиса, который наносит России очевидный урон, оседает не у государства, а у частных игроков, которые от последствий атак почти не страдают.

Вывод

Формально Россия это крупный совладелец одного из главных нефтеперерабатывающих активов Индии. По факту схема устроена так, что стратегическое сырьё уходит из страны с дисконтом, прибыль от его переработки блокируется санкциями и не возвращается в российский бюджет, а на фоне топливного кризиса, вызванного атаками на отечественные НПЗ, тот же актив поставляет бензин обратно в Россию, но уже за счёт бюджетных компенсаций. Структура собственности выстроена таким образом, что часть выгоды заведомо достаётся не государству, а частным игрокам, чьи связи прослеживаются до ближайшего окружения Владимира Путина. Это не история про экспортный успех – это история про то, как под видом крупной госкорпоративной сделки формируется канал, в котором доступ к ренте получают конкретные люди, а не страна, чьи нефть и бюджет в этой схеме используются как сырьё.